Название: Дождь за окном (из цикла «Асфальтового цвета губы»)
Автор: злой Артак
Бета: не бетить!
Жанр: Angst, Drama
Рейтинг: можно всем, только не все поймут
Персонажи: Пиро/ОС
Категория: гет
Дисклаймер: Марвеловское, ничего моего=( (О, девчонка–то моя!)
Предупреждения: нету
От автора: эээммм, ну это…первая история из этого цикла, да. И еще прошу комменты!

Сегодня как–то странно светило солнце, палило, жалило, словно в последний раз, будто бросало вызов, делало последние вздохи, хотело пожить еще чуток, но ярко, броско, чтобы запомнили надолго.
И как–то непривычно плыли по небу многочисленные тучные облака, стараясь не преграждать светилу путь, и взамен оно ласкало их лучами, гладило, отчего те отливали сталью.
И небо, даже не голубое и не синее, но именно аквамариновое, взяло в свои широкие надежные объятья блеклое чистое пространство.
И ветер не бушевал, не капризничал и даже не играл с кронами деревьев, насаженных в парках в строго определенном порядке, но бродил по забитым улицам, словно подросток–лентяй, сунув руки в карманы, и рассеянно оглядывался по сторонам в поисках чего–нибудь интересного, но, не найдя ничего стоящего, грустно вздыхал и шел дальше.
И каким–то отчужденно–печальным взглядом провожали безразличные автомобили разряженные в вечерние наряды манекены–дамы и манекены–джентльмены. И, казалось, они кивали в такт полусонным воробьям, примостившимся ненадолго на проводах. И словно эти платья и смокинги были тяжким для них грузом, поэтому куклы ссутулились и устало жмурились от шума, который проникал даже сквозь толстое витринное стекло.
И даже совершенно равнодушные друг к другу прохожие сегодня смотрели по сторонам с неким сожалением, словно что–то утеряли, что–то важное, но в тоже время такое незнакомое, далекое, утерянное, затерявшееся в глубинках памяти. Они грустно вздыхали, оглядывались, словно хотели понять, что же их так волнует, но, не находя ответа, снова закрывали глаза и шли дальше, чтобы убежать от гнетущего чувства опустошенности.
И непривычно было видеть печальных мимов, пытающихся развеселить граждан, и уж совсем дико смотрелись неподдельные слезы на их разукрашенных бело–черными красками лицах. Лишь изредка на их бледных губах расцветала грустная, почти отчаянная улыбка прощания с неизвестным, но родным.
И не пело радио, не верещала реклама о пользе йогуртов, не звонили телефоны, не кричали пострадавшие, просто все погрузилось в полудрему, иллюзию покоя.
Лишь она шла по дороге, судорожно проталкивая кислород в легкие, задыхаясь от этого густого смога из тумана и мокрой пыли, что кружила голову своим сырым, почти замогильным запахом. Ее руки сжимали ремешок сумочки, а глаза рыскали по пространству в поисках знакомого силуэта.
Ощущения сюрреалистичности не покидало ее с самого утра, как будто она шла по тонкой грани между сном и явью, а фигуры прохожих растекались, смазывались, словно рисованные гуашью по стеклу непонятные образы. А еще она боялась опоздать, пропустить, обмануться.
Хотелось упасть на колени и зарыдать, обхватить голову руками и позвать на помощь, но она боялась ошибиться, проснуться, расстаться с присутствующим чувством отчуждения от толпы. Она не хотела растеряться, потонуть в этом моральном болоте, она искала того, кто поможет, кто поймет.

…Она сидела в маленькой наполненной до краев тьмой комнате, настороженно оглядывалась, чувствовала себя неуверенно, было страшно и непривычно. Одновременно она готова была прыгнуть в эту неизвестность, манившую холодом и почти неосязаемым туманом самообмана. Ее руки сжимали белоснежный горящий фосфорическим в этом мраке светом белоснежный платочек. Она обиженно поджала губу и поежилась от свежего морозного взявшегося из неоткуда в этот летний вечер ветра.
Он сидел напротив, в широком кожаном кресле, а тоненькая сигаретка догорала в покрывшейся многовековой пылью пепельнице. На стоявшем между ними маленьком журнальном столике стояла серебряная подсвечница, а дешевая парафиновая свечка всеми возможными силами пыталась раздвинуть темноту.
Она подалась вперед, чтобы рассмотреть его лицо, но мужчина, словно прочитав ее мысли, откинулся на спинку и устало прикрыл глаза. Она смогла увидеть лишь его дрогнувшие в легкой улыбке тонкие очерченные губы. И было что–то обреченное во всех его движениях, как у летящей в пропасть птицы, но одновременно завораживающее, словно он не человек вовсе.
-Твоя память напоминает мне швейцарский сыр: весь в дырочках, ты даже не понимаешь как трудно заставить тебя все вспомнить. – он замолчал быстро настолько, что она даже не успела уловить любимые тонки в таком родном, но чужом голосе.
Яростное молчание прерывалось лишь томным шепотом дождя, хлеставшем тонкое стекло старых деревянных окон. Через маленькую открытую форточку пробивались капельки ночных слез небесного полотна, падая на стершийся паркетный пол. И еще легкое шуршание выцветшей несколько недель назад сирени разбавляло эту тишину присутствием жизни.
Казалось, она слышит, как глухо бьется в его груди сердце, как подрагивают кончики его длинных, но неровных ресниц, как проносятся в его голове то абсурдные, то тревожные мысли…

Она обернулась, услышав свое имя, прозвучавшее, кажется, на другом конце парка. Отчаянный взгляд серых, как осеннее дождливое небо, глаз остановился на незнакомой девушке, нервно сжимающей–разжимающей кулаки. Она медленно, настороженно, как дикая кошка перед прыжком, подошла к незнакомке и встала напротив нее.
И словно мир этот остановился, время замедлило свой привычный монотонный ход, люди замерли, а картинка растеклась, помутнела и скомкалась, как пережеванная лента.
У незнакомки были чуть раскосые черные глаза, коротко стриженые каштановые волосы и такое наивное лицо, светящееся изнутри детской непосредственностью. Девушка подняла свой бесконечно печальный взгляд и грустно вздохнула, пытаясь совладать с потоком рвущихся наружу слез.
Она сглотнула и беспомощно опустила руки, а надежда медленно затухала в глубине души. Почему–то перехватило дыхание, хотелось вздохнуть полной грудью и задохнуться от переизбытка в организме кислорода, хотелось, чтобы легкие разорвались на куски, а сердце, останавливающее льющуюся по венам жизнь, прекратило томно сжиматься.
-Ты слышишь? – губы незнакомки незаметно шевельнулись. – Пришло время расплаты.
Она почувствовала, как страх липкими когтями окутывает ее существо, высасывая последние неокрепшие ростки надежды на невозможное теперь уже чудо. Колени подкосило, и она качнулась назад, назад от этой ненормальной незнакомки, что рушит ее жизнь.
-Он не виноват. – прошептала она, заверяя не ее, а саму себя, чтобы оправдать его, чтобы поверить в то, что возможность все исправить есть.
Незнакомка прищурилась и грустно вздохнула.
Мир, как и она, затаил дыхание в томном ожидании приговора ему. И даже бурлящий фонтан прекратил играть с лучами солнца, сфокусировал свое внимание на маленького роста девушке с чуть раскосыми глазами и коротко стрижеными каштановыми волосами. Сейчас от ее слов зависело все.
-Виноват, — прохрипела девушка, а ее черные глаза словно заполыхали неведомым огнем решимости, — он убийца, в чьи руки въелся запах крови.
Последние слова незнакомка почти прошипела разъяренной змеей, знающей о том, что все равно ничего изменить нельзя. И как бы она не злилась, как бы она не проклинала его – смерти не избежать. Ему придется расплатиться за совершенные грехи и допущенные ошибки.

…Она посмотрела на причудливую игру неровного язычка пламени, подрагивающего от ее рваного дыхания. Отбрасываемые тени уродливыми чудовищами кривлялись на освещенной части пожелтевшего от едкого дыма потолка. Она изредка покусывала нижнюю губу и пальцами убирала непослушные пряди волос, выбившихся из простого низкого хвоста.
-Почему здесь так холодно? Ты этого никогда не чувствуешь? – она не отрывалась от лицезрения игры тьмы и света.
Он отвлекся от разглядывания ее плавных, но в тоже время ненужных движений, и почему–то прищурился.
-Иногда… — он замолчал и поднес свою ладонь к язычку пламени, которое незамедлительно потянулось к живому теплу, исходившему от его красивых рук. – Видишь, как все это непостоянно.
Дешевая свеча уже догорала, по ней стекали мутные вязкие капельки растаявшего парафина, которые застывали на полпути.
А дождь не прекращал свою заунывную песенку, от которой все внутри покрывалось тоненькой корочкой льда. И уродливо выглядел старый, весь в прожженных дырках цветастый потрепанный временем ковер с облезшим ворсом.
Половина зашарканного пола около деревянного окна был мокрый от дождя, что проникал через открытую маленькую форточку.
Чувство полного разочарования охватило сердце. Две первые пуговицы его белоснежной батистовой рубашки были расстегнуты, он рукой провел по волосам и устало прикрыл глаза. От этого, казалось бы, невинного движения она напряглась и готова была броситься к нему на колени и умолять не совершать то, из–за чего они могут более не увидеться.
-Скажи, мы виделись раньше?
Она произносит это медленно, тихо, будто задает вопрос самой себе, чтобы вспомнить их былые встречи и, возможно, найти объяснение этой необыкновенной к нему привязанности. И не успевает она опомниться, как эти слова срываются с губ и зависают в темноте, раскачиваясь на тоненьких бледных бликах, которые бросает свеча.
Он открывает глаза и делает то, чего не делал раньше – усмехается, как взрослый усмехается сказанной глупости ребенка. Это ее задевает. Она просто ничего не помнит. И это простительно, она ведь просто человек.
-Ты никогда не запоминаешь главного.
Он смотрит сквозь нее, куда–то вдаль, во тьму, словно ждет чьего–нибудь внезапного появления. Она начинает вспоминать то главное, о чем он только что сказал, но кроме опротивевшего аромата утреннего гнилого яблочного пирога ничего на ум не приходило.
-Но я люблю…
И это единственное, что она сейчас может сказать, чтобы удержать его хотя бы еще на минутку, потому что чувство неизбежного расставания начинало гложить и грызть сознание, затмевая разум.
Он не удивляется, не усмехается, не переводит на нее свой затуманенный взгляд. Он знает это. Она обижается на такую холодность и непроизвольно отодвигается, увеличивая расстояние между ними. И лишь тогда по его выразительным губам проскальзывает легкая усмешка взрослого человека над глупостью ребенка.
-Просто любить – это недостаточно.
Она не знает что ответить.
Она протягивает руку вперед, касается его холодной ладони, и, в попытке запомнить его, проигрывает практически без боя.
-А как я узнаю, что ты пришел?
Он мысленно удивляется ее наивности, но, боясь обидеть снова, берет ее теплые ладошки в свои холодные руки и пытается согреться теплом ее тела.
-Письмо.
Следует короткий долгожданный ответ, на который она улыбается.
Кажется, теперь она точно не забудет.

Письмо. Письмо, которого нет.
Нет письма.
И его нет. Письмо. Оно не пришло. Все кончено. И жизнь кончена.

Она заливается диким, холодным, леденящим душу смехом и, падая на колени, начинает истерить, по–настоящему, как никто не истерил. Её тело содрогается от все новых приступов, перемешанных с отчаянием паники.
Горе заставляет заливаться слезами, рвать волосы и разбивать пальцы в кровь, потом захлебываться истерикой и падать без сил на мокрый от внезапно начавшегося дождя асфальт.
А незнакомка, даже не смотря на нее, уходит вдаль, потом ее силуэт размывается, как и все в жизни, и сливается с кровавым горизонтом.
И сказка о возможном счастье, о возможной жизни рушится, даже не успев воплотиться в реальность, так и осталась ее судьба в темной наполненной мраком комнате, где дешевая парафиновая свеча раздвигала тьму на максимуме своих сил, где уродливые чудовища полыхали на освещенной части желтого от въевшегося дыма потолка, где печально шептал дождь, равномерно постукивая по тонкому стеклу старых деревянных окон с облупленной белой рамочкой.
…Внезапно она срывается с места и бросается к нему, падает на колени и заглядывает в глаза. Поднимая на него заплаканное лицо, боится отпускать его руки, прижимает их к сердцу.
Ее действия для него практически алогичны и ненужны, но он молчит, просто позволяет ей делать желаемое.
Чернильно–синему самому тучному облаку вспарывает брюхо ярко–желтая полоска молнии, потом, разорвав тишину, сквозь стекло врывается грохот раската и новый поток шуршания осеннего дождя.
-Ты обещаешь? Ты обещаешь, что вернешься?! – она требует ответа не потому что ей так хочется, но и не потому что она не сможет жить без него, нет, жить без него она сможет. Но зачем? Разве это будет жизнью?
-Я тоже таким был, — он смотрит на заклеенную пожелтевшими обоями стену, — нетерпеливым.
-Обещай.
-Я не могу обещать того, чего выполнить не смогу точно. – он щурится.
Она хмурится и пытается стереть позорные слезы.
-Прекрати, черт возьми, — она вскакивает и начинает сверлить его гневным, яростным взглядом стальных глаз. Он улыбается и, откинувшись на спинку дивана, вздыхает.
-Ты думаешь, от меня что–то зависит? Я тоже так думал. Раньше. – он выдерживает паузу. Короткую, но мучительную, как последние перед смертью секунды. – Я постараюсь тебя не огорчить.
-Уж постарайся, — она снова успокаивается и садится возле его ног. Он запускает свои тонкие пальцы в ее жидкие светлые волосы и начинает перебирать прядь за прядью. Она расслабляется совсем и закрывает глаза.
Он не обманет.